Историческая общность понимается, прежде всего, как общность судеб страны и народа в радостях и бедах. Это результат совместного переживания и осмысления побед и поражений, пройденного народом исторического пути на данной географической территории — его жизненном пространстве.

Общность пережитого передается из поколения в поколение, образуя историческую социальную память народа, его традицию — устную, письменную, житейскую. Под последней имеются в виду обычаи, обряды, ритуалы и т. д., но также уклады жизни и «жизненные образцы».

Государства и церкви передают историческую память народа через школы, богослужения, культурные учреждения (например, музеи, памятники) посредством всех носителей информации, чтобы новые поколения путем эмоционального вчувствования и переосмысления пережитого народом смогли приобщиться к судьбе родины. Здесь патриотические чувства и мысли приобретают ретроспективный характер, и если патриотическое воспитание получает одностороннюю историческую направленность, то в процессе социализации может появиться желание дистанцироваться от отечества, воспринимаемого как царство мертвых, господствующих над живыми. Вот почему главная задача патриотического воспитания в историческом аспекте — не культ предков и фаталистически- покорное воспроизведение того, что они делали, а формирование у людей чувства ответственности за судьбы родной страны, за то, чтобы благородные начинания предков нашли продолжение и традиция не прерывалась.

Патриотизм зрелой личности обязательно включает в той или иной мере элементы традиционализма, так как первично патриотизм — это любовь к тому, что индивида породило и сформировало, а, следовательно, существовало не только вне, но и до него. Здесь, как и во всем, важна мера, повторим, что в нормальном состоянии современного общества патриотизм индивида не должен делать его заложником рода или народа, а личность не должна быть жертвой государства, церкви и любой другой общности, в том числе исторической. Не менее важно проводить различие между творческим продолжением традиции, с одной стороны, и разрывом с традицией под видом обновления — с другой. Однако в модернистском разрыве с традицией как таковом еще нет ничего предосудительного: ведь и традиции бывают разные («добрые» и «недобрые»), и результатом модернизации может стать основание новой традиции. Более того, существование нетрадиционно чувствующих, мыслящих и действующих личностей и групп необходимо для социокультурного воспроизводства общества — не только «современного», но и «традиционного».

Опасность для естественной патриотической сплоченности членов исторической общности исходит не от тех, кто стремится к решению общих жизненных проблем нетрадиционно, а со стороны носителей антитрадиционалистского сознания. Последние порывают с традицией не потому, что считают свое видение выхода из проблемной ситуации более правильным, а потому, что презирают саму сложившуюся традицию. В основе презрения к традиции лежит, как правило, ненависть к создавшей ее исторической общности людей, ресентимент по отношению к ее отдельным представителям или олицетворяющим ее группам. В отличие от модернизма, антитрадиционализм — негативная, девальвирующая, деструктивная и дезинтегративная установка. За ней стоит подспудное стремление выместить накопившиеся отрицательные эмоции по отношению к данной исторической общности в форме насмешки, надругательства, издевательства над традицией, желание сломать, ниспровергнуть, принизить ее достоинство.

Примерами антитрадиционализма (конечно, только как преобладающей тенденции) в экономике, политике, социальной и культурной сферах могут служить радикализм, революционаризм, экстремизм, в гуманитарных науках — постмодернизм, в искусстве — такое направление как соц-арт.

Вопрос о том, является ли Россия конца XX в обществом преимущественно «традиционным» или преимущественно «современным», имеет, на наш взгляд, не только теоретический, культурологический и социологический смысл, но и (с 1991 г) государственное и практическое значение. Опыт радикально-демократического реформирования России потерпел неудачу не в последнюю очередь потому, что огромная страна рассматривалась революционаристски настроенными реформаторами, во- первых, как единая историческая общность в духе идеологического конструкта «новая историческая общность людей — советский народ». Однако вскоре выяснилось, что из столиц бывших союзных республик, и даже из Москвы, Казани, Грозного, Якутска или Владивостока, общность исторических судеб страны и населяющих ее народов видится по-разному. Во-вторых, «реформаторы» рассматривали Россию как единое целое, однородное в социокультурном отношении и по сути близкое к тому, что существует в Москве и Московской области. В действительности современная Россия — не единый организм, а гигантский конгломерат относительно независимых друг от друга (но в большинстве своем не от «центра») регионов, неоднородных в социокультурном отношении. Одни (такие, как Москва, Санкт-Петербург, Екатеринбург, их области) более или менее соответствуют критериям современного индустриально развитого общества, другие (такие, как Центральная и Южная Россия, Уральский регион, некоторые районы Сибири) соответствуют критериям развивающегося общества, третьи (такие, как Крайний Север, регионы Сибири и Дальнего Востока, Северный Кавказ) — более или менее соответствуют критериям традиционного общества. Все три типа регионов имеют свои особенности социального времени и пространства, особые исторические темпы (ритмы и циклы) развития, особые природно- климатические условия и национально-культурные традиции. Казалось бы, давно известно «что хорошо для Москвы, то плохо для провинции».

Не удивительно, что следствием унифицированного модернизаторского, а подчас антитрадиционалистского подхода в регионах второго и третьего типа стало не создание «новых русских» форм жизни и жизненных образцов, которые бы соответствовали мировым тенденциям начала XXI в, а разрушение традиционного уклада жизни — так называемый «бандитский» или «клептократический» капитализм. Под последним имеется в виду общественный строй, основанный на этосе уголовного мира и реальной власти его «авторитетов» — личной, экономической, политической,— постепенно распространившийся на все сферы российского общества (в частности, на право и правоохранительные органы, систему образования, культуру). Он начал формироваться еще в годы горбачевской либералистской демократизации, открыто заявил о себе после «беловежского сговора», легализовался с помощью обманной приватизации и быстро охватил подавляющее большинство регионов.

Главная проблема, стоящая перед социологом, исследующим патриотический аспект «нового русского» капитализма, заключается, на наш взгляд, не столько в том, оценивать ли его как преимущественно «компрадорский» или как преимущественно «национальный», сколько в том, каковы его истоки и специфический этос. Что же касается его исследования с точки зрения социологии знания, причем в особом, патриотическом, аспекте, то главным предметом становятся те феномены сознания, в которых новый русский капитализм, так или иначе, связывается с исторической судьбой России.

За последние годы в обыденном и общественном сознании укоренилось множество иллюзий и мифов относительно недавнего прошлого, настоящего и будущего «нового русского» капитализма. Для социологии знания они представляют такой же интерес, как и социально-научные концепции, претендующие на объективную истинность. Одной из иллюзий является убеждение, что «новый русский» капитализм возник после приватизации или, по крайней мере, после 1991 г. Другая состоит в том, что тяготы переживаемого ныне периода — лишь «временные трудности», которые носят обратимый, закономерно цикличный характер и вскоре будут преодолены. Третья иллюзия заключается в том, что в настоящее время стоит альтернатива: либо «новый русский» клептократический капитализм, либо возврат к коммунистическому режиму. Одни носители этой иллюзорной альтернативы считают антипатриотами и предателями родины тех, кто критикует наше «реально-социалистическое прошлое» со всеми его достижениями, другие обвиняют «коммунистов» в стремлении воскресить это прошлое, по сути своей антипатриотическое («ибо не ведают, что творят»). При этом ни те, ни другие не допускают мысли, что в современной России нет ничего похожего на западное «гражданское общество» и «капиталистический строй» (в смысле капитализма, о котором писали К. Маркс и М. Вебер, и который существует ныне в индустриально развитых странах мира), а также того, что коммунистический режим воскресить практически невозможно, тем более в том виде, в каком он существовал в СССР.

Для тех и для других «капитализм» и «коммунизм» (социализм) — абстрактные политико-идеологические символы, знаки принадлежности к одному из двух враждующих лагерей. Между тем, настало время взглянуть на них с философско-антропологической точки зрения, в свете которой непроходимая пропасть между ними исчезает, и высвечивается совершенно иная альтернатива. Наконец, четвертая иллюзия выражается в убеждении, что «новый русский» капитализм, хотя и имеет «бандитский» характер, в сущности, ничем не отличается от западного капитализма времен первоначального накопления. С этой иллюзией неразрывно связан миф о «новом русском гумусе». Подобно тому, как на Западе по прошествии определенного исторического времени зверски жестокое первоначальное накопление капитала вошло в цивилизованное русло и приняло форму «гражданского общества» с общечеловеческим лицом, так и нынешний «бандитский» капитализм в России за два-три поколения должен облагородиться: дети и внуки «новых русских», выучившись в престижных зарубежных университетах, вернутся в Россию с капиталами, вывезенными за границу их отцами и дедами (ибо, куда же их вкладывать, если не в Россию?) и создадут цивилизованный рынок. Этот псевдопатриотический миф эсхатологического звучания российская интеллигенция создала себе в утешение за то, что плодами ее «гласно-перестроечных» усилий воспользовались бывшие государственные и партийные бюрократы, работники торговли и региональные царьки, цеховики-теневики и уголовные авторитеты.

На наш взгляд, объективных оснований для исторического оптимизма, которым исполнен описанный нами социальный миф, в действительности нет. Учеба «новых русских детей» в элитарных российских и зарубежных школах — на что особенно напирают творцы-приверженцы этого мифа — отнюдь не гарантия смягчения нравов, последующего мнимого осознания родовой вины и патриотического раскаяния. Наоборот, это залог прогрессирующего отчуждения от народа и судеб родной страны, более жесткого и циничного к ним отношения, предпосылка для ориентации преимущественно на индивидуалистические и космополитические ценности, в свете которых само понятие «родовой вины» — не более чем фикция. Те, кто находятся в плену описанного мифа, наивно полагают, будто плохие родители будущих хороших детей и внуков — всего лишь навоз, гумус истории. Объяснить такую аберрацию сознания, впрочем, довольно легко — типичный компенсаторный перенос с «больной головы на здоровую».